Главная страница-СМИ-Актер Курского драмтеатра Николай Шадрин стал лауреатом международного литературного конкурса.

Актер Курского драмтеатра Николай Шадрин стал лауреатом международного литературного конкурса.

5 июня 2015

Актер Курского драмтеатра Николай Шадрин стал лауреатом международного литературного конкурса. Его рассказ «Федоров» победил в номинации «Триумф короткого сюжета».
Учредителями конкурса выступили писательские организации России, Белоруссии, Прибалтики, Молдавии, Приднестровья. За плечами Шадрина весомые премии: имени Пушкина, имени Шукшина, «Российский сюжет» (за остросюжетный исторический роман), премия журнала «Москва», но особенно рад автор именно этой последней награде в Год литературы – дорога ложка обеду, а яичко к Христову дню.

От крутой жены и неприятностей по работе Федоров убежал в лес. На скалистом хребте он выстроил шалаш и остался в нем жить. А у ручья под горой жил медведь, старый, несчастный, с больными зубами. Медведь хорошо знал Федорова, а Федоров очень хорошо знал медведя: они охотились на одном участке и… друг на друга. Гора, где они поселились, была самой пустынной в лесу, не было на ней ни птиц, ни зверей, только рябина росла да грибы «свиное ухо». Но Федоров не хотел уходить с горы, с нее открывался удивительный вид! Долгими часами, и рано утром, и на закате дня глядел он на бесконечные горбатые увалы хребтов, на ручей внизу, на крутые склоны, осыпи, далекие озера – и обращался душой к прекрасному в мире, плакал…
Медведь же, напротив, очень хотел бы убежать из этого пустынного леса туда, куда глядят глаза: вглубь, в тайгу, но не мог этого сделать. Там теперь жили его сильные сыновья, дочки и жена с молодым мужем. Вспомнив и представив свой круг семьи, медведь только стонал да головой качал из стороны в сторону.
Постепенно день за днем подошла глубокая осень и превратилась в студеную белую зиму. И так уж получилось, что несмотря на бесконечные уловки Федорова и коварную хитрость медведя они так и не погубили друг друга. Медведь долгими морозными ночами бродил вокруг шалаша, трещал сучьями да по-щенячьи скулил. Он вспоминал свою теплую берлогу в узкой каменной пещере, вспоминал постель изо мха с пихтовым лапником в изголовье – и мерз от этого еще больше. На ручье он так и не смог найти себе хоть чуть-чуть подходящее место, да и искал его плохо – ему сразу же показалось, что лучшее место для берлоги захватил Федоров! Он все бродил и бродил вокруг шалаша, все скулил, злился, тосковал… и так каждую ночь. И вот однажды он сам не заметил, как ткнулся мордой в хвою на шалаше – ему показалось, что эта хвоя – хвоя его берлоги! Он все вдыхал и вдыхал этот родной кислый запах прелой пихты! В глазах от холода, голода и… счастья то вспыхивали, то угасали яркие продолговатые льдинки; они то росли и близились, то с тихим шуршащим звоном падали вниз, таяли…
Федоров за время одиночества выучился варить квас из рябины и для аппарата пожертвовал единственную кастрюлю и ружейный ствол. Растительная пища и отсутствие стреляющего оружия притупили в нем боевой пыл, к тому же был он одинок, весел и поэтому добр, и как только услышал, что к нему скребутся – очень обрадовался; натыкаясь на стол, на скамейку, подбежал к двери и отворил! На пороге стоял и робко смотрел на него медведь… сгорбленный, весь в снегу, с белыми от инея ресницами. В груди Федорова что-то ойкнуло, подбородок задрожал в мелкой судороге, и слезы подкатились к глазам.
– Заходи, – сказал он, отворяя дверь шире.
Медведь обтер все четыре лапы, осторожно вошел в шалаш и прижался к печке. Ему, в его отуманенном мозгу показалось, что он совсем еще маленький медвежонок, что он в своей родной берлоге и что сбоку его греет большая теплая мама! Он даже губами зачмокал, как когда-то в далеком детстве.
На другой день медведь проснулся. Увидел, что ни в какой он ни в берлоге, и рядом не мама, а ненавистный Федоров! Вскочил, загремел по полу когтями, зарычал и ощетинился! Но Федоров не испугался. Он сидел за столом и протяажно скулил, как скулят иногда обиженные медвежата. Медведь потоптался на месте. Порычал… Сел. Потом подошел к Федорову – и неожиданно для себя лизнул его в щеку. Федоров, все так же скуля и качая головой, обнял медведя за шею, почесал ему за ухом, погладил по спине. И так они и подружились, и медведь остался жить в шалаше.
Днем они ходили по лесу, собирали дрова, пригибали для зайцев осинки, отпугивали волков, росомах, и скоро на их пустынную гору перебрались почти все зайчишки и косули – все те, кто терпел голод и обиду в других краях тайги.
Вечерами Федоров курил мох и думал свои бесконечные думы; а медведь умывался и чистил пихтовой веточкой зубы – от этого они опять побелели и совсем перестали болеть.
А скоро пришла весна, и жить стало еще веселее! Из подсохшей земли здесь и там зелеными иглами выглянула трава; на ветках деревьев набухли и лопнули почки, запестрели цветы…
И вот однажды, с мешком молодой черемши сквозь бурелом медведь из тайги возвращался домой. На полянке у шалаша он услышал знакомые страшные звуки: бу-бу-бу-бу… бу-бу-бу –  громкую речь многих людей! Лег на живот, подполз к опушке и увидел, что Федоров… уходит!! Уходит с какими-то людьми, красиво, одинаково одетыми: в блестящих пуговицах, с золотыми заплатами на плечах. Громогласная тетка в ярком, точно склеенном из осенних листьев, платье тянула его друга за рукав, а он, заворачивая худую шею, все оглядывался назад и вдруг увидел его! Медведь застонал и уж готов был выскочить – но Федоров закрыл лицо руками, и… не позвал его! Он уходил с людьми, по которым скучал! 
Медведю защипало глаза и сдавило грудь. «Вернется еще!» – успокоил он себя. Поднялся с земли, отряхнул с шерсти листики, перебросил мешок с черемшой на другое плечо, вошел в шалаш.
Весь день, весь вечер и всю ночь просидел он неподвижно на скамейке, ожидая друга, – но друг не возвращался. К утру Мишка выучился говорить «Федоров». Вышел «на улицу», все бродил по лесу и ревел диким голосом: «Федоров! Федоров!». Но испугался, что друг может вернуться и, не найдя его дома, уйдет опять к людям – со всех ног бросился обратно. Друга дома не было…
Долго сидел Мишка неподвижно, изо всех сил прислушиваясь: не треснет ли где сучок? Он уже не кричал, а только чуть слышно шептал: «Федоров, Федоров» – и упрек, и мольба слышались в его шепоте.

Газета «Городские Известия» № 3706от 04 июня 2015