Размер шрифта: A A A
Изображения Выключить Включить
Цвет сайта Ц Ц
обычная версия сайта

Я чайка!

13 июня 2013

12 сентября исполняется 70 лет подвигу Екатерины Зеленко — Герою Советского Союза, единственной женщине, совершившей в годы войны воздушный таран. И если бы не та война, которая сделала летчицу известной на весь мир, как знать, может, и дожила бы простая курская женщина Екатерина Ивановна до своего 95-летия, которое отмечается 14 сентября. Сразу две сентябрьские даты — смерти и рождения Екатерины Зеленко… Известный курский актер облдрамтеатра и автор нескольких интересных книг Николай Шадрин пишет сейчас художественную биографию Кати Зеленко. Публикуем отрывок из будущей повести, рассказывающий о первом полете юной Кати, совершенном в Курском аэроклубе. 

- Циркачка, — похвалила с осуждением старушка на лавочке.

 Закаты в Курске бывают тихие, со щебетаньем трясогузок, с треском дроздов, и по временам из садов робкое пощёлкивание молодых соловьёв. В медово-золотистом воздухе плывёт тополиный пух, небо бледно-сиреневое и бездонно синее над головой. На сухой, прогретой солнцем лавочке старушки, следят за внучатами и вспоминают прошлое. Когда был над нами царь-государь, когда все жили по церковному календарю и знали, что нет на белом свете более высокого звания, чем «русский человек». Поджимали увядшие рты, трясли головой, подслеповато моргали и посвистывали на вздохе коротким русским носом. Теперь не то, теперь в стране интернационализм. 

- Эй! Эй! Я те вот! — погрозят шалуну и опять задумаются. 

- Советский человек пошёл.

 - Да, советский, — согласилась бабка Акулина, — кругом советский. 

- Не говори, девка, до чего-то он нас доведёт. 

- Обещает Светлое Завтра. 

- Это он наскажет, только слушай. — И тут же: — Я те вот, ирод такой, отцу всё расскажу! — И снова сосредоточенное внимание к прошлой, безвозвратно канувшей жизни. И уж ничего не говорили, а, только сцепив руки, крутили большими пальцами то в ту, то в другую сторону.

 - Катька, Шамила такая, будто заведённая — и скачет и скачет. 

- Это которых? Не Горбуноских ли? 

- Зеленковых. — И горько вздохнули, теперь уж на не шибко радостную жизнь семьи Зеленко.

 - Это сколько же у них? Семеро или восьмёро, ребятишек-то? 

- Семеро! — колыхнулась саркастическим смехом Акулина. — А одиннадцать не хочешь? 

- Одиннадцать! — хлопнула ладонями и покачала головой подружка. — Гляди-ка ты! Да-а… 

Ласточки, едва не порезав бабушек крылом, с отрывистым звуком мелькнули у самого лица, взмыли к куполу церкви. 

- О, будь ты неладна, — согрешила старушка на божью птичку. — Это ведь к дождю разлетались. 

- К дождю. Поясницу разломило. 

- Муравьёв приложь, — подала совет замшелая Акулина. — Поможет. — И опять замолчали и даже будто задремали слегка. 

Девчонки у скакалки заспорили: 

- Дай, я! — Меньшая так и рвёт из рук — приспичило самой крутить. 

- Ты не умеешь!

 - Умею! — и отобрала-таки и ну махать. 

- Картошки напрутся — морда красная! — осудила Зеленковых бабка Акулина. 

- К вам не придём — не бойтеся! — отбрила малолетняя Катька. Старушки так и опешили. 

- Ушаста кака!

 - Да и языкаста, слово в кармане не залежится.

 Катька расслышала, и ответ уж трепетал, рвался с кончика языка — но только дёрнула плечом и принялась ещё шибче крутить скакалку.

 Старушкам не хватило души простить её дерзость — наябедничали. 

- Ну как же так? — гудел вечером глухим басом отец. — Да разве можно так-то. Старших надо уважать. 

- Не всех! — вскинула подбородок непослушная дочь. 

- Знай! Знай! — шлёпнула мама ниже спины и за косичку дёрнула крепко. — Дожили — люди жаловаться бегут. Это до чего же ты достучишься, если сейчас от тебя никакого проходу? 

Избежать наказания можно было как дважды два: только ответить, за что именно «напала на бедных старушонок». Но что-то запретило поминать «картошку и красные рожи». Мужественно вынесла трёпку и даже что-то уяснила для себя наперёд. Всхлипывала и глотала слёзы, но прощения просить отказалась! Родители, как и старушки, качали на неё головой да вздыхали. Пожалуй, их утешило бы в ту горькую минутку, если б знали, что на стене их дома со временем приколотят мемориальную доску: «Здесь до 1932 года жила Е.И. Зеленко». Но этого предвидеть им не было дано. И даже скажи тогда о будущей доске какой ясновидящий святой человек — весь дом лопнул бы со смеха. 

* * * 

И наконец, самостоятельный полёт! Знала об этом ещё накануне. Короткая ночь прошла в лихорадке. Проснулась раньше обычного. На остановку осоавиахимовского автобуса прибежала загодя. Трясло. Поставишь ногу на носок, а она давай подскакивать! И уж успокаивала себя и прикрикивала: «Зеленко! Отставить дрожать как овечий хвост! Вспомни очередность действий пилота!» Но это уж и так давно отлито в памяти железной матрицей правил и запретов. 

А вот и автобус с учлётами. Улыбаются, как имениннице. Кто-то отводит, прячет равнодушный взгляд. Зависть свойственна и комсомольцам, и беспартийным, и даже пилотам. А автобус плетётся еле-еле. Катя даже помогала в иных местах движением тела. И вдруг, как в ледяной омут: а если Александр Николаевич заболеет и отменят полёт? И запретное «Отче наш» и втихомолку крестное знамение. И при этом беспричинный смех рвётся изнутри и какие-то шуточки. О, если бы знали друзья-товарищи тайные мысли комсомолки Зеленко! 

А вот и приехали. Но полёты только после обеда. Сначала тактические занятия и «Апрельские тезисы» Владимира Ильича. И педагоги откуда-то знают о предстоящем рождении авиатрисы — не спрашивают, посматривают загадочно. Поощрительно. Действительно, все смотрят, как на именинницу, кажется, вот потянут за уши: «Расти, Катя! Расти большая и умная!» да за чубчик подымут, «чтоб увидела Москву!» 

Вышли на аэродром. Август. Жара. Налетели какие-то кусучие мухи. Сухо пахнет дымком. Наконец, техник-моторист доложил о готовности. Подступила минутка, которой ждала столько лет, может, целую жизнь, о которой грешила, обращаясь с мольбой к Серафиму Саровскому. Вокруг друзья по группе, инструктор, Гусаров. У всех просветлённые лица. Волнуются. За Катю! А на неё снизошло спокойствие. Будто сто раз уж летала над полем и в зону и совершала фигуры высшего пилотажа. 

Наверное, надо было что-то сказать. Взялась за консоль крыла, качнула, вдруг упруго оттолкнувшись, поднялась в кабину, как казак в седло, пристегнула ремни — крепко, а в трудную минуту освободишься одним коротким движением. Сзади вместо инструктора мешок с песком. Натянула шлем, хлопнула по «железному уху». В больших очках похожа на толстовскую Аэлиту. Подняла руку. Ей отмахнули зелёным флажком. Включила зажигание, запустила мотор, через десять секунд плавно добавила газ. Двигатель работал ровно, от пропеллера била упругая волна. Говорят, в кино бурю делают точно так же, самолётом. И называется это «ветродуй». 

Добавила обороты. Инструктор дал отмашку — плавно, аккуратной дугой вывела аппарат на дорожку против ветра — полосатая «колбаса» упруго тянулась навстречу. И опять остановилась и поставила шасси на тормоз, и ещё добавила газа. Мотор ревел на одной услаждающей ухо ноте, самолёт дрожал, как скаковой конь на барьере. Крылья трепетали, казалось, аппарат взмахнёт ими и взлетит к облакам. Приборы показали готовность к выполнению полёта — и опять подняла руку, и в третий раз дали зелёный флажок… 

И уж не знала, мотор ли движет самолётом или её сумасшедше стучащее сердце. И вот всё вокруг стронулось, плавно скользнуло назад и побежало, побежало. Самолёт трясло на неровностях, а капониры, столбы, грузовик-бензовоз, всё убыстряясь, бежали назад. И вдруг самолёт успокоился, а всё только что мелькавшее по бокам плавно пошло вниз… взлетела! Что-то шаловливым козликом взбрыкнуло в груди, но не дала воли чувству, обежала глазами покачнувшееся поле, увидела дугу стоящих друзей, но только отметила: «вон они!» Взяла руль на себя, направив аппарат «в горку», и пошла на выполнение первого задания!

 Горизонт качнулся и вздыбился, норовя накрыть с правой стороны, убрала его рулями, пошла ровно «по циркулю», замыкая круг. Задание самое простое: взлететь, сделать три круга и сесть. Теоретически знала «бочку», «пикирование», даже «мёртвую петлю», и самое страшное — выход из «штопора»! Когда в глазах всё вертится, несётся кубарем и ты не знаешь, на какую педаль давить, какой элерон опускать, потому что всё в этом случае работает наоборот: подъем, как спуск, а спуск, как поворот направо! И Катя сто раз делала это безошибочно с закрытыми глазами, но… рисковать дорогой машиной ей никто не позволит. Выполняй ученическое задание — и никакой «отсебятины!» 

Благополучно замкнула круг, пошла на второй. До этого всё-таки, наверное, очень переволновалась, не имела возможности оторваться от приборов, от результата выполнения курса. А теперь, быстро освоившись, увидела внизу плавно поворачивающуюся землю с плешивым рыжим полем, геометрический рисунок перелесков. Ослепительно вспыхнуло пёстрое болотце с аккуратным неподвижным зеркальцем воды, пробежало и скрылось разбитое солнце в извилистой ленточке речки, а за ней шоссейная дорога с пылящим грузовиком — и опять нахлынуло переполняющее ощущение восторга: 

- Лечу! — и запела бы, если б не нужно было постоянно следить за ориентирами, за приборами высоты, скорости. Но в какую-то минуту всё-таки прорвало: — Я чайка! Я чайка! — она пела, уливаясь слезами счастья. — Я чайка! — Когда-то видела спектакль с таким названием, и в памяти сохранилось это слово. 

И вот уж третий, заключительный, круг, и надо идти на посадку, значит, всё самое сложное ещё впереди: не дать козла, не скапотировать! Уверенной дугой на чуть завышенной скорости вышла против ветра, не удержалась, качнула крыльями крошечным, похожим на муравьёв друзьям, сбавила обороты, плавно повела ручку управления вперёд. Мотор работал ровно и будто громче, чем прежде. 

И тут рядом с кабиной оказалась галка! Шли на одной скорости, одним курсом. Наверно, местная. Привыкла к деревянным птицам, решилась познакомиться поближе. Но встречная птица может стать для самолёта снарядом! «Брысь!» — скомандовала, успевая посмотреть на высотомер и на стремительно налетающее рыжее поле. Любопытная галка всё заглядывала в кабинку, глаз белесый, будто из стекла, не сморгнёт. Вот и полоса! Перестала дышать, чувствуя каждое крыло, каждую заклёпку аппарата, как часть своего тела, и всё шла к полосатой убегающей под неё земле. Налетело красное поле кирпича, ещё снижение, легкий завис и… коротенький, в несколько сантиметров, прыжок — самолёт встал на все три точки одновременно! Это не так-то просто! Не всякий выпускник способен чувствовать момент посадки, этот крошечный «прыжок». И застучало сердце, и наконец вздохнула. Подрулила к группе, встала. Руки дрожали. Коленки тоже. И это надо уметь скрыть. 

Её приняли с крыла и кинулись качать, уронили, подняли, отряхнули, и каждый старался поцеловать. Особенно ребята — она уклонялась от них, как Константин Градополов от нокаутирующих ударов. Всё-таки Катя не выдержала — выкатилась слеза благодарности! 

И, кажется, ведь только что все были в полном восторге от её пилотирования, но тут же, на поле, инструктор предложил провести разбор. И сначала один, робко, потом другой, уже более определённо, высказывали замечания — и понеслось! И подошла-то к самолёту не с той стороны, зачем-то трясла крыло, и шлем надевала не так, как положено. 

- Ты извини меня, Катя, но что это за крендель ты завернула перед посадкой? — не удержалась Русакова. Ребята имели слабость рассмеяться. — Александр Николаевич, вы же совсем не так учили? — позвала подруга в союзники начальника лётной части. А он смотрел загадочно и таинственно на подопечных своих, пробующих встать на крыло цыплят, и какая-то светлая, радостная мысль сияла в его глазах и освещала лицо тихим светом. 

- И ты права, — кивнул Нине, — и вы правы, — согласился с ребятами, — но и Катька молодец! — хотел ещё что-то сказать, да только потряс в воздухе кулаком и подмигнул! — Молодец, Зеленко! Хвалю!

журнал "Москва"

Курская правда

Николай Шадрин